Михаил Попов и сотворение древнеславянской мифологии

Представляем вашему вниманию статью из новой книги издательства Salamandra P.V.V. – «Описания древняго славенскаго языческаго баснословия» Михаила Попова.

Михаил Попов и сотворение древнеславянской мифологии

«Наш добрый Михайло Иванович Попов, коллежский регистратор или что-нибудь подобное, сочинитель при уложении» – пишет о Попове в черновых тетрадях М. Н. Муравьев. «Верное изображение французских литераторов: беден, прост, добросердечен, трудолюбив и забыт» [1] .

Трудолюбец Попов и впрямь остался в тени своих современников, друзей и литературных соратников – Н. И. Новикова и М. Д. Чулкова. Тем не менее, этот купеческий сын, литератор из лицедеев, чей малый рост вызывал насмешки современников, оказался во многом «первым среди равных». Его книга «Песни, сочиненные Михаилом Поповым» (1765, 2-е изд. 1768) стала первым в истории русской поэзии авторским песенником [2] . Его «Анюта» (1772) стала первой русской комической оперой на народно-крестьянскую тему и первой русской пьесой, поставленной за границей. Наконец, «Описание древнего славянского языческого баснословия» (1768) стало первой монографией, где делалась попытка общей реконструкции древнеславянских религиозных верований и «баснословия», то есть мифологии.

Подобные опыты предпринимались и ранее: начало им положили В. Н. Татищев в «Истории российской с самых древнейших времен» (1768-1848) и М. В. Ломоносов в «Древней российской истории от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года» (1766). В своих реконструкциях они опирались на весьма ограниченный свод летописей, а также на античных авторов, европейских хронистов, некоторых русских церковных писателей и западных историков, в том числе Мавро Орбини (Мауроурбина или Мавроурбина, как называли его русские авторы XVIII в.), М. Стрыйковского и других [3]. В 1767 г. был издан «Краткий мифологический лексикон» Чулкова (перепечатанный в сокращенном варианте два года спустя в журнале «И то, и се»); в книге его толковались фигуры славянской мифологии, понятия античной истории и персонажи египетских, греческих и римских мифов.

Ранние интерпретаторы древнеславянской мифологии наподобие Ломоносова, Попова и Чулкова сталкивались с трудностями, знакомыми и новейшим исследователям: даже такой энтузиаст, как Б. А. Рыбаков, вынужден был в свое время признать, что «по существу мы из общей суммы славянских и иноземных источников можем почерпнуть лишь перечень имен славянских богов и богинь … Мы далеко не всегда знаем функции этих богов, степень распространенности их культов» [4] .

Крайняя скудость исторических сведений и практическое отсутствие мифологических и мифоэпических текстов заставляли интерпретаторов XVIII в. не просто реконструировать, но и конструировать, домысливать и изобретать. «Самый большой миф славянской мифологии – это сама славянская мифология. С того момента, как к ней стали проявлять сколько-нибудь последовательный интерес, и по наше время количество додуманного, непонятого или откровенно вымышленного превысило объем доподлинно известного на порядок» – справедливо указывает А. Мороз [5]. При этом, славянская мифология моделировалась и по сей день нередко продолжает выстраиваться в согласии не только с научными, но и идеологическими или политическими взглядами создателей тех либо иных моделей, становясь полем жестоких духовных баталий.

Уже у Ломоносова, наряду с инерцией «привычной схемы античной мифологии», о которой писал Ю. М. Лотман [6], отчетливо видна идеологическая подоплека традиционного сближения славянского и греко-римского пантеонов (проводившегося у европейских авторов, в Густынской летописи и т.д.). Для Ломоносова подобное сближение становится доказательством пышной древности русского народа, взраставшего на традициях схожего с античным «баснословия», что превращало его в равного соучастника европейских историко-культурных процессов.

«Не мало имеем свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели. Инако рассуждать принуждены будут, снесши своих и наших предков, и сличив происхождение, поступки, обычаи и склонности народов между собою» – пишет Ломоносов [7]. В разветвленном языческом пантеоне, точнейшим образом соотнесенном с древнегреческим и римским прототипами, Ломоносов и его последователи видят подтверждение «величества и могущества Славенскаго племени … за многие веки до раззорения Трои» [8] и необходимую основу подлинной национальной истории. «У молодой российской империи создается своя античность, своя прекрасная и таинственная древность» – замечает по этому поводу К. Денисевич. «Ведомые идеей создания российской истории, авторы буквально творят славянское язычество, и делают это по античному образцу» [9]. Поэтому у Ломоносова Перун обретает черты «Зевеса древних наших предков», а Погвизд или Похвист «Еола Российского», Лада приравнивается к Венере, Дидо и Лель к купидонам, Коляда рисуется двойником Януса, Купало тою же Церерой и Помоной. «Древнее многобожие в России сходствующее с Греческим и Римским подтверждается еще, сверх письменных известий, другими примечаниями» – пишет Ломоносов. «Что значат известныя в скасках Полканы, из человека и коня сложенные, как Греческих центавров? не Гиганты ли Волоты? не Нимфы ли в кустах и при ручьях сельскою простотою мнимыя русалки? Не соответствует ли Царь морской Нептуну, чуды его Тритонам? Чур поставленному на меже между пашнями Термину?» [10].

Попов, следуя за Ломоносовым (чьи описания он зачастую воспроизводит слово в слово), в первых же строках своей книги уверяет, что «суеверство и многобожие древних Славян столь же было пространно, сколько у Греков и Римлян: и естьлиб древний наш век изобиловал прилежными писателями, то бы мы ныне увидели такоеж множество книг, как и у них, о Славенских божествах, празднествах, обрядах, пророчествах, гаданиях, предзнаменованиях и о прочих их произшествиях». Любопытно, что Попов (в целом не столь идеологизированный, как некоторые другие мифологи-мифотворцы XVIII-нач. XIX вв.) рисует крайне неприглядную картину славянского языческого мира, погрязшего во мраке суеверного «безумия», где правят корыстолюбивые и безжалостные служители идолов и повсюду «истуканы и жрецы повелителями явились». В этих просветительских по форме инвективах Попова ощутима искренняя вера и слышны отзвуки христианского церковно-обличительного пафоса.

В книге Попова, как и у Ломоносова или Чулкова, встречаются не только летописные божества «киевского пантеона» Владимира, но и различные сказочные и демонологические существа наподобие лешего, схожего по описанию с сатиром, и домовых («сии мечтательные полубоги у Древних называлися гениями»). Есть и разнообразные Услады, Зимцерлы и Лели, восходящие к неверно понятым песенным рефренам или обрядам, домыслам европейских историков и заблуждениям М. Орбини и С. Герберштейна [11]; традиционно смешиваются ареалы бытования божеств и т.п. В расширенной версии своего труда, вошедшей в сборник «Досуги» (1772), Попов попытался исправить некоторые огрехи; эти изменения подробно прослежены М. К. Азадовским:

Второе издание носит следы значительной обработки и во многих случаях – критической проверки своих источников. Так, например, в издании 1768 г. имеется Услад или Ослад – «бог пиршеств»; в новом издании это имя уже отсутствует. В первом издании имелось слово «тризна», но никаких сведений «об обрядах сего случая» не было, ибо они были неизвестны составителю, как он сам счел нужным оговорить; во втором издании имеется подробное описание. К словам «царь морской» сделано в новом издании добавление со ссылкой на мнение Ломоносова, который сопоставлял царя русских сказаний с Нептуном. Краткое сведение о Световиде разрослось в издании 1772 г. в обширную главу, составленную по новым данным, извлеченным из новейших немецких сочинений о славянской мифологии, и т.д. Считать, что Попов изобретал сам какие-либо божества, как принято утверждать, мне кажется, нет никаких оснований, и все его ошибки и наивности являются результатом состояния его источников.

Некоторые слова свидетельствуют о непосредственном знании Поповым памятников устного народного творчества: к слову «Яга-баба» в новом издании прибавлено: «у наших рассказчиков есть об ней и приговорка в следующих разностопных стихах:

Баба-яга,
Костяная нога:
В ступе едет,
Пестом погоняет,
След помелом заметает».

В главу о Купале (Попов его рассматривал как «киевского бога плодов») внесено следующее замечание: «святая Агриппина, по мнению некоторых, прозвана от простонародия купальницей, по древнему сему идолу, ибо и ее память тогда же празднуется» [12].

Впрочем, в предисловии к новому изданию Попов открыто признавался: «Сие сочинение сделано больше для увеселения читателей, нежели для важных исторических справок, и больше для стихотворцев, нежели для историков» [13]. Это уточнение не помешало его творению оказать глубочайшее влияние на последующие интерпретации славянской мифологии и их художественные воплощения. В 1782 г. в Петербурге выходит в свет «Словарь русских суеверий» Чулкова, в расширенном московском издании 1786 г. названный «Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шеманства и проч., сочиненная М. Ч.». В сравнении с книгой Попова то был объемистый труд, включивший этнографические сведения о многих и не только славянских народах империи, однако в части «баснословия» Чулков в значительной мере перепевал Попова. Возможно, этот факт послужил причиной размолвки между писателями [14].

Неточности и выдумки, вкравшиеся в сочинения Попова и Чулкова, безусловно объясняются состоянием современного им религиоведения и этнографии. И. З. Серман находит еще одно извинительное обстоятельство: оба автора, пишет он, вдохновлялись интересами «литературы, а не науки» и в основном стремились «создать для русской литературы отечественный мифологический арсенал взамен общеупотребительной греко-римской мифологии» [15]. И литература охотно воспользовалась этим арсеналом: на изыскания Попова опирается А. Н. Радищев («Песни, петые на состязаниях в честь древним Славянским божествам»), М. М. Херасков («Владимир»), А. Х. Востоков («Певислад и Зора», «Светлана и Мстислав»), Г. Р. Державин («Пролог аллегорический на рождение в Севере порфиророднаго отрока, почерпнутый из древнего варяго-русского баснословия», «Добрыня, театральное представление с музыкою», «Царь-девица»), частично и сам Попов в волшебно-рыцарском романе «Славенские древности, или Приключения славенских князей» (1770-1771) [16] и т.д. Среди последователей Попова, таким образом – видные участники «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств» и недолго просуществовавшего «Дружеского литературного общества» (как например А. С. Кайсаров, о котором речь ниже), предромантики и сторонники национальной литературы, «напитанной русской оригинальностью», по выражению А. И. Тургенева.

Переведенная к концу XVIII в. на французский и немецкий языки, книга Попова стала для ученых Западной Европы и славянских стран одним из основных источников при изучении древнерусской мифологии. На ней основывались мифологические разделы сочинения состоявшего на русской службе шотландского врача и историка Матвея (Мэтью) Гатри, изданного на французском в Петербурге в 1795 г. [17] и шеститомника также некогда состоявшего на русской службе Николая Гавриила (Николаса Габриэля) Леклерка «Физическая, моральная, гражданская и политическая история древней и нынешней России», вышедшего в Париже в 1783-1794 гг. Последнее сочинение было сочтено в России клеветническим – последовал инспирированный Екатериной II через Г. А. Потемкина и изданный на средства двора ответ И. Н. Болтина «Примечания на историю древней и нынешней России Леклерка» (1788), проникнутый патриотическим духом, и известная полемика с участием кн. М. М. Щербатова.

К началу XIX в., если воспользоваться словами Азадовского, «создание национальной мифологии» окончательно стало «одним из звеньев общего патриотического дела». «У россиянина в девятнадцатом веке нет еще совсем российской истории!» – восклицает Кайсаров. «Но он получит ее, получит под правлением кроткого Александра» [18]. Именно с таких позиций этот литератор, профессор Дерптского университета, националист и предтеча славянофилов резко атакует Попова и Леклерка в своей книге «Versuch einer slavischer Mythologie in alphabetisher Оrdnung» («Опыт славянской мифологии в азбучном порядке»), изданной в Геттингене в 1804 г. [19]. Собственно мифологический словарь Кайсаров предваряет некоторой попыткой систематизации теогонии, храмов и древнеславянских религиозных празднеств, вводит в пантеон множество имен сказочных героев, а также дает обзор источников (отсутствием которого попрекает Попова). «Хотя в двух печатных листах, однакож в нем находилось довольно пустого» – пишет Кайсаров о труде Попова. «Как ни ошибочна и несовершенна книга сия; но она была так счастлива, что заслужила удивление Леклерка, который от слова до слова списал ее в своей «Российской истории». Кайсаров не жалеет гневных фраз: «Басня, которую нам г. Попов рассказывает», «Попов, а за ним и верный списатель его Леклерк» и т.д. [20].

Поразительно, что в то же время сам Кайсаров с готовностью списывает у Попова, принимает его этимологические толкования (к примеру, имени Дажбог), иногда повторяет Попова дословно. «Разве изломанное ея название произвесть от имени зима и глагола стерть, так назовется она Зимстерлою» – читаем у Попова; «имя ее, говорят, составлено из слов «зима и стереть», вторит Кайсаров, который заимствует у Попова даже стишок о Бабе-Яге. Весьма характерно и то обстоятельство, что работам Чулкова, многое взявшего у Попова, Кайсаров уделяет лишь проходную фразу. Подобная избирательная враждебность Кайсарова, видимо, объясняется тем, что Попов был едва ли не единственным интерпретатором мифов XVIII в., изображавшим славянский языческий мир в чрезвычайно мрачных красках. С этим никак не мог согласиться Кайсаров: там, где Попов видел лишь темноту и суеверие, он прозревал «высшую силу и крепость нации» и «чистоту нравов» простого народа [21], ратовал за постепенное освобождение крестьян и «мечтал о том времени, когда освобожденная от крепостничества Россия возглавит движение угнетенных славян к свободе и единству» [22] .

Широко и часто дословно цитировал Попова и Г. А. Глинка, автор изданной в 1804 г. в Митаве «Древней религии славян». В этой книге Глинка, предшественник Кайсарова в Дерптском университете, классифицировал древнеславянских богов по родам – среди них были «выспренние, преисподние, земные и водные»; к ним прибавлялись духи, «полубоги или богатыри», «озера обоженные» и реки, господствовало же над всеми «Существо Всемогущее Всесотворящее … словом, Бог Богов», который проявлялся в различных ипостасях. В противоположность Попову, однако, Глинка всемерно старался доказать разумность и естественность древнеславянских верований: «К чистоте рассудка славянского народа может отнестись то, что их вера, из многих языческих (не говорю всех) есть чистейшая. Ибо их боги суть естественные действия, благотворением своим имеющие на человека влияние». Далее он высказывал мысль о происхождении кельтской и греческой мифологий от древнеславянской: «Славяне жили в соседстве и с теми и с другими, и станется, в своих мечтаниях подражали и тем и другим, а может быть и подлинниками в оном обоим были». Не пренебрегал Глинка и откровенным вымыслом: «Описывая произведение фантазии и мечтательности, я думаю, что не погрешу, если при встречающихся пустотах и недостатках в ее произведениях, буду наполнять собственною под древнюю стать фантазиею» [23]. Немудрено, что книга его, пусть и вышедшая в первые годы XIX века, осталась в истории последним памятником мифотворчества века восемнадцатого. Итог этому мифотворчеству подвел Н. М. Карамзин, заметивший в «Пантеоне российских авторов» (1802) [24], что Попов «любил русские древности и сочинил описание славянского богослужения, которое Левек перевел и выдал за историческое, не зная, что оно не имеет никакой достоверности: ибо религия российских славян в самом деле нам неизвестна. Нестор не говорит об ней почти ни слова. В деревнях наших сохранились сказки о леших и русалках; в припеве старых песен слышим имена Дидо, Ладо — и более ничего не знаем. Так по крайней мере скажет историк, который умеет отличить истины от басен».

Примечания

1. Цит. по: Западов А. В. «Попов». История русской литературы в 10 т. М.-Л., 1941-1956. Т. IV. Ч. 2. С. 283.

2. Гусев В. Е. «Михайло Попов – поэт-песенник». Роль и значение литературы XVIII века в истории русской культуры: К 70-летию со дня рождения члена-корреспондента Академии наук СССР П.Н.Беркова. М.- Л., 1966. С. 132.

3. См. Шахнович М.М. Очерки по истории религиоведения. СПб., 2006.

4. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 355.

5. Мороз Андрей. «Кого купает Купала». Русский журнал, 7 июля 2003. http://old.russ.ru/krug/20030707_am.html (здесь и далее все ссылки верны на июнь 2010 г.).

6. Лотман Ю. М. «”Слово о полку Игореве” и литературная традиция XVIII — начала XIX в.». Слово о полку Игореве — памятник XII века. М.-Л., 1962. С. 371.

7. Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года, сочиненная Михайлом Ломоносовым. СПб., 1766. С. 2.

8. Там же, с. 12-13.

9. Денисевич Ксения. «Реконструкции славянского мифологического пантеона в XVIII веке». Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика. http://www.ruthenia.ru/folklore/folklorelaboratory/KD1.htm

10. Ломоносов. Древняя российская история, с. 98-101. Ломоносов, видимо, «предполагал свести воедино все разрозненные сведения по русской мифологии и установить их соответствие с античной; в … черновых заметках сохранился и опыт таких соответствий; Юнона – коляда; Нептун – царь морской; Венера – Лада; Купидо – Лель; Церера – полудница; Плутон – черт; Марс – Полкан; Прозерпина – чертовка; нимфы – русалки; фавны – лешие; пенаты – домовые» (Азадовский М.К. История русской фольклористики. М., 1958. С. 89).

11. Берков П. Н. «Ломоносов и фольклор». М. В. Ломоносов. Сборник статей и материалов. М.-Л., 1946. Т. II. С. 123-124.

12. Азадовский М.К. История русской фольклористики. С.79-80. Отметим, что и в дополнении о Купале Попов близко к тексту цитирует Ломоносова: «святая Агриппина, которой тогда память празднуется, по древнему идолу проименована от простонародия Купальницею» (Ломоносов, op. cit., c. 99).

13. Досуги, или Собрание сочинений и переводов Михайла Попова. Ч. 1-2. СПб., 1772. Ч. 1. С. 185. Сочинение Попова было здесь озаглавлено Краткое описание Древняго Славенскаго языческаго Баснословия, собранного из разных Писателей, снабденнаго примечаниями, и в азбучный порядок приведеннаго. Издание второе, с поправлением и умножением перваго.

14.М. К. Азадовский (там же, с. 80), упоминая об этих слухах, не находит прямых свидетельств «соперничества и вражды на почве недобросовестности Чулкова».

15. Серман И.З. «М.И. Попов: Биографическая справка». Поэты ХVIII века: В 2 т. Л., 1972. Т. 1. С. 521.

16. Переиздан в 1778 и 1794 гг. под названием Старинные диковинки, или удивительные приключения славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; Прекрасной Милославы, славенской княжны; Видостана, индийского царя; Остана, древлянского князя; Липоксая, скифа; Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна.

17. Guthrie Mattieu. Dissertations sur les antiquités de Russie; contenant L’ancienne Mythologie, les Rites païens, les Fêtes sacrées, les Jeux ou Ludi, les Oracles, l’ancienne Musique… des Russes; comparés avec les mêmes objets chez les Anciens, and particulièrement chez les Grecs. Saint-Petersbourg, 1795. Азадовский, op. cit., c. 108-111.

18. Kayssarow Andrey von. Versuch einer slavischer Mythologie in alphabetisсher Оrdnung. Gottingen, 1804. С. 10.

19. Организатор походной типографии в период Отечественной войны 1812 г., Кайсаров погиб в 1813 г., будучи офицером партизанского отряда. См. о нем Лотман Ю. М., Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно-общественная борьба его времени. Тарту, 1958. Русский перевод книги Кайсарова под названием Славянская и российская мифология издавался в Москве в 1807 и 1810 гг.

20. Kayssarow, Andrey von. Versuch einer slavischer Mythologie, с. 26-27, 46, 49.

21. Лотман Ю. М. Там же, с. 718-719.

22. Лотман Ю. М. «”Слово о полку Игореве” и литературная традиция XVIII — начала XIX в.». Слово о полку Игореве — памятник XII века. М.-Л., 1962. С. 369.

23. Глинка Григорий. «Древняя религия славян». Мифы древних славян. Саратов, 1993. С. 90-94.

24. Карамзин Е. М. «Пантеон российских авторов». Избранные сочинения в двух томах. М.-Л., 1964. Т. 2. С. 172.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s